МЭРИ КИНГ “БИОГРАФИЯ”
ГЛАВА 1
ДЕТСТВО

Даже мое появление на свет было связано с драматическими событиями. Я родилась через шесть месяцев после ужасной аварии, произошедшей с моим отцом, Майклом Томпсоном, которая навсегда изменила жизнь нашей семьи.

В то время мой отец, молодой капитан-лейтенант, работал в отделе снабжения Главного Управлении Королевского Военно-Морского Флота. Они с моей мамой, Джилл, жили в Шотландии. Мама была беременна мною уже третий месяц, а моему брату Саймону тогда было два с половиной года. Однажды зимним вечером мой отец был обнаружен без сознания на проезжей части. Он упал со своего скутера по дороге домой с игры в сквош. До сегодняшнего момента никто точно так и не знает, что тогда случилось – была ли это авария, или он пытался объехать животное, – факт в том, что после этого он ужасно страдал от приобретенных повреждений головы, которые буквально изменили его личность.

Я родилась на три недели позже срока в 6 часов утра 8 июня 1961 года в Уинторпе, около Нью Арка, графство Ноттингемпшир, где жили родители моей матери. Мои бабушка и дедушка как раз вышли на пенсию и собирались переезжать на остров Гернси, поэтому буквально через несколько часов после моего рождения пришел оценщик мебели и грузчики. Моя мама должна была в срочном порядке собрать свои вещи и самостоятельно на машине поехать в деревню Килмингтон, восточную часть графства Девон, чтобы представить своему мужу его новорожденную дочь.

Проведя шесть месяцев в «Хасларе», королевском госпитале военно-морского Флота в Портсмуте, мой отец отправился к своим родителям в Килмингтон, где он смог обрести абсолютный покой и тишину, которые были ему так необходимы. Наша первая, достаточно неожиданная, встреча прошла не очень удачно, потому что у него почти сразу случился один из многочисленных ежедневных припадков. А потом, в спешке, с жуткой тряской, меня повезли на полуденный паром в Гернси, поставив мою люльку на вершину пирамиды из багажа на заднем сиденье нашего автомобиля «Моррис-Минор».

Вспоминая все это, сейчас я понимаю, что моя мама переживала очень тяжелые времена, особенно учитывая то, что помимо всяких физических сложностей, она должна была принять тот факт, что лихой, спортивный, военно-морской офицер, за которого она выходила замуж, теперь изменился навсегда. Она никогда не жаловалась и всегда была так спокойна, что даже я порой забываю, какой подвиг она совершала практически каждый день по сравнению с другими людьми.

Моя мама понимала, что она не сможет справиться в одиночку с двумя маленькими детьми и недееспособным мужем, поэтому на несколько месяцев нам пришлось остаться в жить в Гернси с моими бабушкой и дедушкой, чтобы подождать пока моему папе не станет лучше. Папочка не хотел уезжать далеко от семейного терапевта, мистера Паркинсона, поэтому он мог навестить нас на острове Гернси только если бы доктор поехал вместе с ним. И мама даже собиралась это провернуть, но оказалось что врач очень плохо переносит паромы из-за морской болезни, и даже если бы он поехал, то из-за своего плохого самочувствия все равно не смог бы помочь моему отцу в случае чего .

Но как будто бы моей маме было недостаточно причин для волнения, потому что, при всем при этом, я родилась с пороком сердца и была склонна периодически синеть, особенно если мне было холодно. За мной надо было пристально присматривать, если я купалась в море, и это стало для меня отличным поводом поскорее уходить оттуда, особенно если на улице было прохладно. Врачи очень боялись, что моя дыра в сердце увеличится, когда я стану старше, но этого не случилось. И в конце концов мы перестали об этом волноваться, потому что у нас было достаточно других поводов для волнения.

Когда мне исполнилось 10 месяцев, было решено, что пришло время нашей семье жить отдельно в полном составе. Первым домом для нас стал коттедж в городе Бат, который принадлежал Тиму Уайту, Капитану военно-морского флота. Тогда я не обращала внимания, но жизнь моей мамы на самом деле была ужасна. Папочка был не в своем уме, у него постоянно случались припадки, которые заканчивались перезвоном соседей, недоумевающих, кто же этот парень, бегающий вокруг района. Его одержимость постоянно быть рядом с семейным терапевтом доктором Паркинсоном становилась все хуже и хуже, и все чаще это выводило его из себя.

Однажды все изменилось во время очередного семейногоскандала. Моя мама пыталась заставить его присесть и пообедать, в то время как он жаждал немедленно всей семьей пойти в церковь помолиться, потому что религия стала основной составляющей нашего семейного быта. В то время, как мама убеждала его спокойно сесть и помолиться вместе с ней за столом, случилось чудо из чудес — раздался телефонный звонок. Это была моя бабушка по отцовской линии миссис Томпсон, которая сообщила нам, что неподалеку от Килмингона, в Мембури, можно снять коттедж за 5 фунтов в неделю.

Там мы провели следующие восемнадцать месяцев, перед тем как переехать на ферму, аренда которой была для нас бесплатной за счет того, что мой папочка там работал. Я была без ума от животных, и однажды, когда мне было всего 2 года и 8 месяцев, я сбежала на поле, где паслись коровы. Моя мама обнаружила меня на поле абсолютно случайно, когда увидела своего ребенка в окружении огромных коров, но было очевидно, что это меня совсем не пугало, напротив я тыкала одной из них в нос своей куклой.

И тем не менее жизнь наша все еще была очень трудной. Травма моего папы послужила причиной того, что он не мог переносить никакого шума, поэтому мы с Саймоном должны были научиться быть послушными и тихими, что нам не давалось легко. Папа не мог, да и не хотел, помогать моей маме. Единственно верным способом поднять его по утрам с кровати служили чашки чая в постель, после которых ему все же приходилось вставать и идти в туалет. И как только он поднимался, мама тут же убирала его постель, так что он не мог опять туда завалиться. Однажды папочка плеснул бензин в огонь, чтобы помочь ему разгореться, и это привело к небольшому взрыву. А в другой день, когда он ушел на пробежку, и мамочка собиралась насладиться тишиной и покоем, она увидела, что он забыл выключить кран в ванной и вода хлещет вниз по ступенькам и с потолка.

IMG_3127

Самой большой трагедией в жизни моего отца было то, что он отчаянно пытался стать священником, потому что был необыкновенно начитан в религиозных вопросах, однако он бы никогда не смог сдать экзамены по теологии. До аварии, помимо того, что папа был очень спортивный, он еще и обладал острым математическим складом ума, но травма лишила его способности к концентрации. С годами его расстройство только усиливалось, потому что его все реже и реже приглашали читать проповеди, ведь он мог запутаться и забыть, о чем вообще он говорил и что хотел сказать. Также, внезапно, он мог ужасно нагрубить, а это не лучшая черта для церковного служащего. Когда я только начинала ездить верхом, мои друзья не любили звонить мне домой, так как он мог подойти к телефону, а это означало, что их сообщения до меня никогда не дойдут. По утрам в его обязанности входило открыть церковь для прихожан, а на его пути была почта, и я давала ему с собой письма, которые ему нужно было отправить. И однажды он вернулся со словами: «Смотри, что я нашел у нас в ризнице, ты еще хочешь чтобы я это отправил?» В руках у него был конверт со всеми моими заявками на грядущие соревнования. В тот раз лошадь захромала и мы бы все равно не поехали, но сам факт!

Со временем припадки моего отца поутихли, но его разум так никогда не восстановился. Ему нужны были абсолютные спокойствие и тишина (мы смогли купить телевизор только после его смерти), а также жесткий дневной распорядок. Он пил свой чай только из одной и той же определенной кружки день за днем (только в листьях, никаких пакетиков) только до 8 утра, и когда радио возвещало о положенном времени, он шел в туалет, и никогда не изменял этот порядок действий. Если у нас были гости, то они должны были освободить туалет аккурат до этого времени. Он мало куда выходил из дома до конца своей жизни. Поездка к парикмахеру в Сидмут четыре раза в год была значимым событием, а ужинал вне дома мой отец три раза в год — на свой день рождения, мамин день рождения и на годовщину их свадьбы — и только в местном пабе неподалеку под названием «Голубой колокольчик».

Поворотным моментом, и буквально спасительной благодатью, послужил тот факт, что кто-то заметил объявление о работе в еженедельной газете. Требовался церковный служитель при церкви в деревне Салкомб Регис, которая находится в восточном Девоне на возвышающейся долине, ниспадающей прямиком на восточное морское побережье Сидмута. Эта должность с зарплатой в 50 фунтов в неделю сопровождалась бесплатным проживанием в коттедже. Дом был сырым, промороженным, без центрального отопления и с туалетом на улице. Почти все время моя мама отскребывала эту темную сырость отовсюду, потому что каждый год мы наблюдали все новые и новые типы плесени у нас дома. Помимо этого, мама занималась покраской, садом, уборкой и работала сиделкой у престарелых жителей деревни. Но, несмотря на всю свою занятость, весь ее распорядок дня строился с учетом того, что ровно в час дня она должна была подать моему отцу обед, и точка.

С переездом в Салкомб Регис я впервые получила шанс прокатиться на пони. Никто в нашей семье никогда не ездил верхом, кроме разве что тетушки Бетти, которая взяла меня с собой прокатиться галопом на пустыре Айлесбер, когда мне было 9 лет. Моя мама, которая боялась лошадей, сдалась после третьего урока. Но меня они просто покорили, я готова была целыми днями сидеть на воротах и смотреть как они пасутся в полях. Я очень хотела своего собственного пони, но для него у нас не было ни места, ни денег. Моя мама говорила, что если бы она рожала меня в больнице, а не дома, то подумала бы, что медсестры перепутали и отдали чужого ребенка.

По средам в нашей школе в Ситоне мы могли выбрать себе факультатив, например ораторское искусство, балет или верховую еду — и я немедленно выбрала последнее. Но я была безнадежна. У меня заняло целый год, чтобы научиться строевой рыси, а когда мама с папой впервые пришли на меня посмотреть, то я ехала с задранными вверх руками, так как никто не научил меня правильно держать повод.

Приходской священник в Салкомб Регисе, Дональд Пейтон-Джонс, был интересным персонажем и настоящей знаменитостью. Его брат, Лофтус, был спикером в Доме Общин, а сам он объезжал деревню на своей Мэгпай, мохнатой, крепкой лошадке породы коб, высотой 142 сантиметра в холке. Он навещал прихожан или заезжал в паб, или делал ставки на тотализаторе в специальном заведении, и своего коба он всегда привязывал снаружи.

Также у него был маленький вредный пони по кличке Сильвер, который кусался. Но если мне хотелось прокатиться, а моя мама не могла найти никого, кто бы его повел в поводу, она делала это сама с присущим ей благородством, даже несмотря на то, что однажды он укусил ее в живот.

 

Когда мне было шесть лет, пребывая в радостном возбуждении, я взяла Мэгпай на свои первые соревнования по гимхане, которые проходили под проливным дождем. Я должна была начать со слалома. Судья объявила: «Внимание! На старт! Марш!» – и я стала долбить лошадь ногами изо всех сил, но мы не сдвинулись с места. Я посылала и посылала. Затем кто-то крикнул мне: «Прекрати долбить, она какает!» Я помертвела и сказала: «Ой, простите,» и встала на стременах. В общем весь первый заезд прошел очень хаотично, и просто каким-то чудом я получила второе место в этом забеге. Правда потом я выиграла еще четыре розетки по другим дисциплинам, и это так меня вдохновило, что я точно решила продолжать этим заниматься.

Мои первые официальные соревнования проходили в десяти километрах от Ситона, я выступала на Мэгпай, хотя и выглядела на ней очень странно. Я вообще не представляла как можно нормально остановить эту пони, использовала приемы, о которых сама вычитывала в книжках по ходу дела. Среди моих книг как раз была одна под названием «Шоу Пони», в который были картинки очень изысканных пони для выставок, и они разительно отличались от моей Мэгпай, которую можно было только обнять и плакать.

Я не знала, что означает фраза «разобрать хвост», поэтому просто обрезала грязные волосы сверху, чтобы он внешне выглядел более-менее чистым. Затем я выхватывала из сумки гребенку и делала неуверенную попытку заплети Мегпай гриву. Я всегда выходила на манеж последняя, но на самом деле я не особенно расстраивалась, потому что мне было очень приятно, что я делаю все сама.

В те времена вся моя жизнь крутилась вокруг пони. Если мы проезжали мимо пасущейся в поле лошадки, то я умоляла остановить машину, чтобы выйти и обязательно его погладить. Моя мама купила пианино за фунт (настройка обошлась аж в четыре фунта), и даже после того как я прозанималась на нем 4 года, моим любимым и постоянно играемым музыкальным отрывком был «Смелый наездник» Роберта Шумана. Я коллекционировала марки, о основном с изображением лошадей, и бесконечно рисовала лошадей в своем школьном блокноте. Так как у нашей семьи не было телевизора, то все дневные детские программы проходили мимо меня — я часто себя чувствовала немного покинутой, когда мои одноклассники обсуждали новые серии — но я всегда была у кого-нибудь в гостях тогда, когда показывали сериал «Виджинец».

Я записалась в пони клуб при парке Акс Вейл и ездила туда на велосипеде, который постоянно у кого-то просила. Однажды мне даже пришлось брать на прокат осла, которого я пыталась научить ходить в сборе. Я научила его делать вольты, и я до сих пор отчетливо помню то чувство, когда едешь на ком-то с такой короткой шеей.

У меня были друзья — Эйприл Куррелл и Диана Киндерсли — я могла ездила на их пони, когда гостила у них, но моя лучшая подруга, Розина Харфорд, была дочерью фермера и у нее тоже не было пони, и тогда мы ездили на коровах. Мы постоянно через что-то прыгали, конструировали препятствия из сеток и перелетали через тюки сена, фантазируя о том, как мы прыгаем на лошади.

Advertisements